Иногда доносит с гор знакомые напевы

Boyan: Section Nine and Other Ballads

Шут Звени, бубенчик мой, звени Гитара, пой знакомые напевы А я вам песенку ни королевы И только ветер иногда Доносит с гор знакомые напевы. Академии наук, известным лекарем Я.Фризом собраны сведения о движении населения гор. .. Вначале пели знакомые народные песни, затем стали разучивать новые. . При этом припоминаются знакомые мелодии, многочисленные северные напевы, частушки. . Не доносят со родной стороны. Вы мне предстали в блеске брачном: На небе синем и прозрачном. Сияли груды ваших гор, Долин, деревьев, сёл узор. Разостлан был передо мною.

Сколько тут картин, иллюминованных лучами южного солнца и цветами природы! И он был там впоследствии, и солнце в стране холодной согревало его, но певцы не предвидели Да будет вам блаженство певцы не пророки: Не всякий может хоронить чувства, приковывать язык, не всякому дано, слава Богу, искусство притворяться Самая замечательная колыбельная песня, есть песня недавно умершего Мохошского Князя.

Напев песни был положен на ноты одним моим знакомым, но и ноты и прочее пока для меня потеряны, и об них остались у меня одни только неприятные воспоминания, о которых когда-нибудь надеюсь рассказать с самою беспристрастною откровенностью Песни, называемый Тльбепшенатль песня многих мужейчрезвычайно любопытны и важны в историческом отношении: Если б в сих песнях означались годы событий, то они послужили бы такими историческими материалами, какими немногие народы могут гордиться в отношении так называемой предъисторической эпохи.

Сего рода песни, говоря вообще, по образу сложения сходны между собою, но [] различаются по частным названиям и напевам: Другие носят названия мест и времени битв, например, песни Ккурее, Кешьтейво, Бзиеккозеогор и проч. Напевы сих песен различны, как мы уже заметили, однако ж все они, более или менее, протяжны.

Несмотря на различия, все их должно причислять к одному разряду песен, которые мы назовем здесь историческими. В таких песнях нередко сначала воспевают относительное положение племен и обстоятельств.

Так, например, песня Карбечь начинается тем, что молодые князья и дворяне, не слушая совета старшин, затеяли войну, и проч. Потом следуют подвиги лиц, принимавших участие в событии, начиная с важнейших. А какая сила и красота выражений в сих песнях! Читая знаменитую песню о Полку Игоря, и зная многие отрывки лучших древних песен Черкесов, я не знаю кому более удивляться, Славянину или черкесским певцам? Признаюсь, в произведениях черкесских нахожу более поэзии, более силы, и если бы я мог передать на русский язык их поэзию, их силу, то осмелился бы утверждать за последними превосходство во всех отношениях.

В песне Солох весьма замечательно одно обстоятельство. Солох, прославленный старец по моим соображениям, он, кажется, жил в царствование Бориса Годунова[] кончил жизнь от падения с лошади, но уважение к нему современников и его слава в губительных, кровавых междоусобиях не позволили певцу сказать, что герой умер от падения с лошади; между тем слишком явную истину его смерти нельзя было скрыть, и потому так выразился, что вы сначала подумаете, будто герой пал в пылу битвы, но после минутного соображения выражений песни, истина обнажается сама собою перед вашими глазами.

В песне Карбеч есть одно место, которого нельзя слушать без соболезнования: Далее, трогательно оплакивая смерть знатного молодого дворянина, певец говорит: Вообще сравнения в древних песнях черкесских прекрасны и сильны, и как разительно высказывается в них простая природа!

Сего рода песни содержат в себе бедственные события, например, истребления целых племен или аулов войною и заразительными болезнями, а также описывается в них и бедственная участь разных лиц. В первом случае, если плачевная песня относится ко многим лицам, она более причисляется по своему содержанию к песням исторического разряда, а если в ней воспеваются бедствия одного лица, то она более похожа на песни, которые мы назовем жизнеописательными, [] но плачевные имеют собственный характер, отличаясь вообще таким печальным напевом, так что слушая их невольно чувствуешь какую-то тоску и сильное соболезнование к людям, которых не знаешь, которые, может быть, уже и жили тому несколько веков.

Вообще плачевные песни уступают древним песням других разрядов, и красотою сравнений, и силою выражений. Такое обстоятельство заставляет меня думать, что в старину плачевных песен не слагали, потому, что важные события бедственные и истребительные воспевались, как принято было воспевать песни, в историческом виде, а несчастия и жизнь одного лица излагали в виде жизнеописательном, если чья-либо жизнь была достойна такой чести.

Впоследствии, когда певцы перевелись с бедствиями и тревогами народа, друзья погибавших начали сами воспевать, или оплакивать в песнях несчастных друзей, и из того возникли плачевные песни; они легко утвердились в народе, который не может жить не воспевая своего горя и своей радости.

По крайней мере, в новейшее время, к сожалению, древние песни теряются, приходят в забвение, а между тем маловажные случаи возбуждающие по обстоятельствам соболезнование народа, немедленно превращаются в плачевные песни. Примеры тому бесчисленны в каждом племени. Вот один из них, довольно замечательный. Несколько человек закоренелых старообрядцев бежали когда-то из Кавказской Области за Кубань; перед ними на юг открывалась бесконечная цепь гор, и беглецы направили туда путь, надеясь найти там безопасное убежище, но не доходя до гор, попались они в руки Мохошцев.

Небольшое Мохошское Племя и тогда обитало в соседстве с [] неприязненными Абедзахами, но почитались в числе, так называемых, мирных. Беглые негодяи старались распускать всевозможные нелепости между горцами, чтобы заставить их принять себя и не выдавать начальству, которое, разумеется, должно было подвергнуть беглецов заслуженному наказанию.

Но все старания беглецов были тщетны. Мохошцы рассудили очень основательно, что удержав у себя беглецов, или проводив их далее в горы, сделаются виновными пред русским начальством, и потому выдали закоренелых старообрядцев.

Тут в горах поднялась страшная буря. На бедных Мохошцев посыпались ругательства, и вооружилась ненависть Фанатизма. Сложили немедленно плачевную песню, в которой высказывалось религиозное участие в судьбе беглецов, и самою бессовестною бранью заклеймены были имена многих Мохошцев.

Награда выдана на имя узденя Пчиекана Схапацова, и за то он подвергся самым грубым ругательствам горцев. Песни наезднические зейко-ород должно [] причислить к разряду жизнеописательных песен, но они поются в поле, во время наездов, и в них вообще напев более протяжный. В сем роде самые известные песни: Она, и старые сказания о кайсине, помещены в рукописном собрании древних черкесских песен и преданий, составляемом мною в течение уже нескольких лет.

Надобно видеть наездников Черкесов, поющих кайсин, и тогда поймете всю силу влияния черкесских песен. Пропевши один куплет, певцы снимают с себя шапки, и преклоняются на гриву лошади. При пении песни кайсин, которую почитают счастливою, как песню карбечь считают несчастливою, ни один из горцев не удержится, чтобы не погарцевать на своей лошади, а иногда, и нередко, заблестит и голая шашка в руках наездника.

Мы не знаем, как назвать иначе песни, которые с благоговением певали во времена язычества Черкесов. В дни празднеств, отправляемых в честь языческих богов, обыкновенно пели сии песни, почтительно и с открытою головою. В них много заслуживающего внимания даже ученого исследователя. Во время празднества в честь грома.

Черкесы плясали, повторяя беспрестанно: Это слово или имя, Осетинцы, языческие обряды которых очень похожи на языческие обряды Черкесов, произносят: Илья; известно, что магометане призывают в молитвах, для отвращения ударов грома, имя Ильяса. Что из того следует заключить?

Puskin. Evgenij Onegin. —

На вопрос я не намерен теперь отвечать, а позвольте обратить ваше внимание [] на обстоятельство, еще более замечательное и более понятное: Сии слова, в буквальном переводе, значат: Великая Мария, Великого Бога Мать. Не явные ли следы влияния Греческой Церкви? К разряду религиозных песен должно отнести песни, которые обыкновенно певали при теле умершего, когда оно оставалось в доме в ночь до погребения, и которые называли сахгеш. Впрочем сего рода песни, как напевом, так и содержанием, во многом сходны с песнями, которые поются при раненом.

Песни, которые поются при раненом Тдчепшеко-оред. Древние Черкесы не могли ни плакать, ни радоваться без песнопения. Обыкновения, соблюдаемые и поныне при содержании раненого, весьма странны и любопытны, и тут главную роль играют песни. Ограничимся замечаниями собственно о песнях сего разряда. У низовых черкесских племен начинают каждый раз пение при раненом, так называемою, песнею кракец, которая отличается особенно протяжным напевом.

Потом следуют другие песни, но самая замечательная из них та, где призывают какого-то полубога Лепсша По осетински: Посетители больного разделяются обыкновенно на две партии, и стараются превзойти неутомимостью одни других Должно заметить, что как слова черкесские, здесь помещенные, так и описываемые мною обряды, преимущественно употребительны между низовыми Тчах Черкесами.

Многие предания, известные в одном племени, не все знают в другом, или не в таком виде они сохранились. О песнях то же самое можно сказать, с тою однако ж разницею, что древние, лучшие песни во всех племенах более известны, хотя и тут наречие каждого племени производит некоторую разницу в выговоре слов и в выражении напева.

В то время, когда поют песню Лепсша, обыкновенно бьют железным молотом в соху, которая лежит подле постели больного; он должен, как бы ни страдал, переносить шум и пение равнодушно, даже иногда принимать в пении участие, если не хочет показаться малодушным. У Черкесов два рода пляски: Они не отличаются ни сильными выражениями, ни благородными идеями, и напротив, большею частью слова в них забавны, а иногда и неблагопристойны.

Таковы, например; известная у низовых Черкесов плясовая песня купс, где певец-музыкант высказывает свою любовь сравнениями пошлыми и безнравственными. Все песни, в нынешнее время Черкесами слагаемые, за исключением плачевных, имеют напев плясовых песен, и их нельзя ни в каком отношении сравнить с древними песнями. Замечательные певцы между Черкесами перевелись, и высокая поэзия приняла вид жалкий; она высказывается пошлыми словами и бедными идеями.

Такова судьба морального достояния многих народов. Есть однако ж песни, большею частью мелкие, которые не имеют протяжного напева, но все-таки и сего рода песни требуют коротенького припева.

Таковы, например, песни, в коих воспевают нравы птиц, зверей, быстроту рек, и проч. Замечательны такого рода песни журавлей, свиней и реки, в особенности последняя: Как жаль, что вообще черкесская песни в переводе не имеют уже ни силы, ни красоты, коими так полны подлинники! Заключим несколькими замечаниями о песнях тльзекопшьнатль песня одного человекакоторые назвали мы жизнеописательными, потому что песни сего разряда посвящены исключительно подвигам, страданиям и жизни одного лица, так, что другие лица, в них упоминаемые, служат только изъяснением обстоятельств, дополнением, и так сказать, материалом певцу.

Сии песни самые важные, и если вы хорошо вникнете в их содержание и силу влияния, какое они имели на ум и чувства древних Черкесов, то не удивитесь, что они, почти полудикие, неимевшие ни гражданской образованности, ни литературы, думали и заботились о том, что потомство об них скажет.

Из сего разряда песен весьма любопытны песни Айдемир и Бхезинеко-Бексирз. Время воспетых в них событий можно сколько-нибудь отгадать с помощью Русском Истории. В первом говорится о походе Черкесов на [] Астрахань, что сначала показалось мне вымыслом поэта, хотевшего увеличить славу своего героя, но впоследствии, читая Русскую Историю Карамзина, нашел я, что Астрахань действительно была разорена Черкесами в царствование Василия Темнаго; следовательно, знаменитый Айдемир был современник Темнаго.

Вторая песня еще любопытнее тем, что в ней упоминается о земле Великого Князя в старину так называли Черкесы Россию. Такого рода песни обыкновенно слагали по смерти лиц, которых жизнеописание они составляют, но, по преданиям, песню Бексирза сложили при его жизни. Он был уже в глубокой старости, когда сыновья его поручили певцам сложить жизнеописательную песню об их отце. Старец, узнавший о том, после того, когда песня уже была сложена, потребовал к себе сыновей своих и певцов, приказал певцам пропеть сложенную ими песню, и найдя в ней описание такого подвига, который унижал одного из его соперников, приказал порицание выкинуть из песни.

Скромность почиталась в старину между Черкесами первым украшением человека. Замечательнее всего в песне Бексирза драматическое место, где певец выводит известного в преданиях Смшалеко-Касполета, бывшего в земле Великого Князя. Царица спрашивает Касполета о подвигах Бексирза. Его стрела сквозь панцырь пробивает. Его лук в Урте согнут. На зло он вооружен. Бог, да не принесет его в нашу землю!

Вероятно это город, где делали луки. В другой песне, упоминается о Дубосарии. Стало быть, тогда из Дубосарии привозили к Черкесам ткани? Слова, мы здесь которые поместили из песни Бексирза, не могут дать достаточного понятия ни о силе выражении, ни о красоте самой песни, ибо мы перевели их только приблизительно.

Самое поэтическое место в песне подвиги Бексирза на верховье реки Дуная. Как много высказано тут в немногих словах! Мы распространились о древних песнях Черкесов, и потому было бы несправедливо не сказать нескольких слов о творцах песен. Для знаменитых людей в старину певцы были необходимы: Странно, что певцы, которых творениями так дорожили, сами не пользовались большим уважением.

Из высшего класса никто не хотел быть певцом, хотя знание песен вменялось каждому дворянину в необходимость. Звание певцов унижало порядочного человека: Впрочем, певцы сами [] отчасти были тому виною: Рассматривая со вниманием произведения черкесских певцов, не знаешь, чему больше удивляться, силе, красоте выражений, благородным идеям в древних песнях, или тому, что творцами таких прекрасных песен были люди, унижавшие себя ремеслом шутов?

Тут невольно думаешь, что не декоаки слагали древние песни, хотя с прекращением сих певцов перестали слагать столь замечательные песни, каковы древние жизнеописательные и исторические. Можно подумать, что в старину знатнейшие люди, страстно любившие поэзию, сами слагали лучшие песни, и руководили певцов своими советами и вкусом. Впрочем были между декоаками и такие, которые пользовались всеобщим уважением, и не подвергали себя насмешкам народа, если и не могли облагородить своего звания.

О некоторых из них сохранились предания, доказывающие, что певцы нередко были необходимы, как хранители событий. Рассказывают, что два княжеских рода в спорном деле не могли примириться: Для разрешения дела, потребовали в собрание известного певца, и приказали ему пропеть одну из самых древних песен, в том предположении, что тот княжеский род, которого члены более оказали подвигов в известном событии, естественным образом должен пользоваться преимуществами.

Положение певца было опасное: Однако ж певец имел столько твердости, что словами: Песня Теймр-кап, или Хутч-чоптч Дербентсказывают, послужила одному из крымских ханов историческим доказательством того, что Черкесы давали войско его предкам, и потому взял, он от них вспомогательное войско. Песня чрезвычайно любопытна, и какая увлекательная в ней поэзия! Во всяком случае нельзя не сожалеть, что бедствия, продолжительно угнетающие черкесские поколения, причиною того, что ныне почти уже нет певцов, и древние песни постепенно приходят в забвение.

Все, что от предков изустно перешло к потомству, у Черкесов составляет предания, которые разделяются на три рода: Черкесские слова до того трудно писать русскими буквами правильно, что при всем старании, читатели из приводимых мною черкесских слов могут иметь только отдаленное понятие о произношении Черкесов. С песнями, надеюсь, вы уже сколько-нибудь познакомились из моего рассказа, и мне остается сказать несколько слов о последних двух родах преданий.

Старые сказания весьма интересны для любителя старины: При всем том, содержание древних песен имеет очевидные и основательные преимущества перед содержанием старых сказаний. Песни Черкесов сложены стихами тоническими. Потому, хотя предмет один и тот же, но передается с бесчисленными оттенками изменений, прибавками и выпусками, смотря по способности рассказчика и его прихотям; следовательно, истина отдана тут на произвол случайностей.

При всем том старые сказания вообще весьма любопытны: Для доказательства, мы могли бы привести здесь множество примеров, но предоставляя себе когда-нибудь пространнее поговорить о сих предметах, ограничимся немногими замечаниями. Вот одно из старых преданий: Дворянин Каит отличался храбростью и наездничеством, но был горд: Однажды, возвратясь из наезда, он посетил красавицу, и та, с улыбкою встречая [] наездника, сказала ему: Прославленные князья скрывались в доме преданного им человека, когда Каит прибыл к ним, преодолев все трудности переезда обширного и опасного пространства.

Две злые дворовые собаки уцепились за ноги Каита, когда он пошел в гостиный дом, но, не обращая на них никакого внимания, Каит продолжал идти окровавленными ногами. Дочь хозяина сказала о странном госте. Пою в характере и окрасе причета, стонущей жалобы - превращение любой песни в томление души Концерты, конкурсы, репетиции, универ, ЦПКиО, трамваи Раз уж в ЦПКиО нас пустили бесплатно - надо было этим воспользоваться.

Пошли на колесо обозрения. Опять - символично - "Это все", панорами Города, леса под нами, недоумение других "пассажиров". Потом пришлось спускаться с небес на землю - и в прямом и в переносном смысле. Пока гуляли - успели еще и поругаться: В итоге - вышли из трамвая и разошлись: Но сейчас будет дуэт! Многие играют на гитаре абы как, и голоса вообще при этом не имеют, но однажды был я в гостях на одной вечеринке, и хозяйка дома взяла гитару и запела то, что мне близко - песни из фильмов "Ирония судьбы", "Москва слезам не верит" и подобную лирику.

Народ забыл про выпивку, закуску и тосты, все сидели, как пригвожденные и слушали. Играла она тоже очень хорошо. Еще бы - в местной школе - опра музыкальной самодеятельности и весьма интересных концертов для рядом живущих. У меня пение под гитару всегда ассоциируется с честностью. А в компании гитара - отличный друг, незаменимая вещь. Не хотелось ни думать, ни двигаться. Каждый бугорок манил прилечь, и стоило больших усилий не поддаться соблазну.

Напрягаю силы, с трудом передвигаю онемевшие ноги по глубокому снегу. Ветер, злой и холодный, бросает в лицо заледеневшие крупинки снега. Пытался засунуть руки в карманы, но не смог. Где-то на грани еще билась жизнь, поддерживая во мне волю к сопротивлению. С большим усилием я сделал еще несколько шагов вперед и Он неожиданно вырос передо мною, чтобы укрыть от непогоды.

Я раздвинул густую хвою и присел на мягкий мех. Я плотнее прижимаюсь к корявому стволу кедра. Внутри светло, просторно, ни ветра, ни холода. Приятная истома овладевает мною Прошло, видимо, несколько минут, как послышался шорох. Потом что-то теплое коснулось моего лица. Я открыл глаза и поразился: Я лежал под сугробом, полузасыпанный снегом.

Память вернула меня к действительности. Вспомнил все, что произошло, и стало страшно. Появилось желание бороться, жить. Я попытался схватить Черню, но руки не повиновались, пальцы не шевелились.

Собака разыскала меня по следу. Умное животное, будто понимая мое бессилие, не стало дожидаться и направилось. Я шел следом, снова теряя силы, спотыкаясь и падая.

В горах Памира

У кромки леса послышались выстрелы, а затем и крик. Это товарищи, обеспокоенные моим отсутствием, подавали сигналы. В лагере не было костра, что крайне меня удивило. Пугачев и Лебедев без приключений вернулись на стоянку своим следом. Увидев меня, они вдруг забеспокоились и, не расспрашивая, стащили всю одежду, уложили на бурку и растерли снегом руки, ноги, лицо. Терли крепко, не жалея сил, пока не зашевелились пальцы на ногах и руках.

Через двадцать минут я уже лежал" в спальном мешке. Выпитые сто граммов спирта живительной влагой разлились по организму, сильнее забилось сердце, стало тепло, и я погрузился в сладостный сон. Спальный мешок занесло снегом. В лагере попрежнему не было костра.

Буран, не переставая, играл над гольцом. Три большие ямы, выжженные в снегу, свидетельствовали о том, что люди вели долгую борьбу за огонь, но им так и не удалось удержать его на поверхности двухметрового снега.

Разгораясь, костер неизменно уходил вниз и гас, оставляя людей во власти холода. Чего только не делали мои спутники! Они забивали яму сырым лесом, сооружали поверх снега настил из толстых бревен и на них разводили костер, но все тщетно. Им ничего не оставалось, как взяться за топоры и заняться рубкой леса, чтобы согреться. Тогда мои товарищи решили везти меня на лыжах и ниже, под скалой или в более защищенном уголке леса, остановиться.

Три широкие камусные лыжи уже были связаны, оставалось только переложить меня на них и тронуться в путь. Вдруг Черня и Левка поднялись со своих лежбищ и, насторожив уши, стали подозрительно посматривать. Потом они бросились вперед и исчезли в тумане. И действительно, не прошло и нескольких минут, как из тумана показалась заиндевевшая фигура старика. Будто привидение, появился перед нами настоящий дед Мороз с длинной обледенелой бородой.

Действительно, это был наш проводник Павел Назарович Зудов, известный саянский промышленник из поселка Можарка. Он был назначен к нам Ольховским райисполкомом, но задержался дома со сборами и сдачей колхозных жеребцов, за которыми ухаживал и о которых потом тосковал в течение всего нашего путешествия.

За стариком показались рабочий Курсинов и повар Алексей Лазарев, тащившие тяжелые поняжки. Остальные товарищи шли где-то сзади. Зудов приблизился к моей постели и очень удивился, увидев черное, уже покрывшееся струпьями мое лицо.

Затем он долго рассматривал ямы, выжженные в снегу, сваленный лес и качал головою. Он сбросил с плеч ношу и стал торопить. Через несколько минут люди с топорами ушли и скоро принесли два толстых сухих бревна. Одно из них положили рядом со мной на снег и по концам его, с верхней стороны вбили по шпонке. На шпонки положили второе бревно так, что между ними образовалась щель в два пальца.

Пока закрепляли сложенные бревна, Зудов заполнил щель сухими щепками и поджег. Огонь разгорался быстро, и по мере того как сильнее обугливались бревна, тепла излучалось все.

Надья так называют промысловики это примитивное сооружение горела не пламенем, а ровным жаром. Как мы были благодарны старику, когда почувствовали, наконец, настоящее тепло! Через полчаса Пугачев, Самбуев и Лебедев уже спали под защитой огня. Итак, попытка выйти на вершину гольца Козя закончилась неудачей. Два дня еще гуляла непогода по Саяну, и только на третий, 15 апреля, ветер начал сдавать и туман заметно поредел. Мы безотлучно находились в лагере. Две большие надьи спасали от холода.

Я все еще лежал в спальном мешке. Заметно наступило улучшение, опала опухоль на руках и ногах, стихла боль, только лицо покрывала грубая чешуя да тело болело, как от тяжелых побоев.

Лебедев решил, не ожидая полного перелома погоды, подняться на вершину Козя. Когда он, теряясь в тумане, шел на подъем, я долго смотрел ему вслед и думал: Что значит любить свое дело! Ведь он торопится потому, что боится: Я его понимал и не стал удерживать. Остальные с Пугачевым ушли вниз за грузом. Только Зудов остался со мной в лагере.

Заря медленно окрашивала восток. Погода улучшилась, серый облачный свод рвался, обнажая купол темноголубого неба. Изредка проносились его последние короткие порывы.

Внизу, затаившись, лежал рыхлый туман. Под вершиной кедра я заметил темный клубок. Это было гайно гнездоа рядом с ним вертелась белка. Она то исчезала в густой хвое, то спускалась и поднималась по стволу, то снова появлялась на сучке близ гайна.

Зверек, не переставая, издавал свое характерное "цит-т-а, цит-т-а Все дни непогоды белка отсиживалась в теплом незатейливом гнезде. Она изрядно проголодалась и теперь, почуяв наступление тепла, покинула свой домик. Но прежде чем пуститься в поиски корма, ей нужно было поразмяться, привести себя в порядок, и она начала это утро с гимнастических упражнений, иначе нельзя объяснить ее беготню по стволу и веткам вокруг гайна.

Затем белка принялась за туалет, усевшись на задние лапки, почистила о сучок носик и, как бы умываясь, протерла лапками глаза, почесала за ушками, а затем принялась за шубку, сильно слежавшуюся за эти дни. С ловкостью опытного мастера она расчесывала пушистый хвост, взбивала коготками шерсть на боках, спинке и под брюшком.

Но это занятие часто прерывалось. В нарядной шубке белки, да и в гнезде, живут паразиты. Иногда их скапливается так много и они проявляют такую активность, что доводят зверька до истощения, а то и до гибели. Из-за них-то белка отрывается от утреннего туалета. Но вот она встряхнула шубкой. Снова послышалось "цит-т-а, цит-т-а Плыли по горизонту все более редеющие облака.

Пусто и голо становилось на небе, только солнце блином висело над гольцом, покрыв нашу стоянку узорчатой тенью старого кедра. Обстановка невольно заставляла задуматься о нашем положении. Мы только начали свое путешествие, но действительность уже внесла существенные поправки в наши планы. Мы запаздываем, и неважно, что этому были причины -- бури и завалы.

Ведь запас продовольствия был рассчитан только для захода в глубь Саяна всего на три месяца. Остальное должны были доставить туда из Нижнеудинска наши работники Мошков и Козлов. Им было поручено перебросить груз в тафаларский поселок Гутары и далее вьючно на оленях в вершины рек Орзагая и Прямого Казыра и там разыскать. Покидая поселок Черемшанку, мы не получили от Мошкова известий о выезде в Гутары; не привез ничего утешительного и Зудов, выехавший неделей позднее.

А что, если, проникнув в глубь Саяна, мы не найдем там продовольствия? Эта мысль все чаще и чаще тревожила. Беспокойство усугублялось еще и тем, что мы уже не могли пополнить свои запасы: Я еще не совсем поправился и поэтому пошел с Зудовым вперед без груза.

Расплылась по горам теплынь. Из-под снега появилась россыпь. На север летели журавли. Поднявшись на первый барьер, мы задержались.

Александр Пушкин - Евгений Онегин ()

Далеко внизу, вытянувшись гуськом, шли с тяжелыми поняжками люди. Они несли инструменты, цемент, дрова, продукты. Еще ниже виднелся наш лагерь. Он был отмечен на снежном поле сиротливой струйкой дыма и казался совсем крошечным. Ровно в полдень мы с Зудовым поднялись на вершину гольца Козя. Нас охватило чувство радостного удовлетворения.

Это первый голец, на котором мы должны были произвести геодезические работы. На север и восток, как безбрежное море, раскинулись горы самых причудливых форм и очертаний, изрезанные глубокими лощинами и украшенные зубчатыми гребнями. Всюду, куда ни бросишь взгляд, ущелья, обрывы, мрачные цирки. На переднем плане, оберегая грудью подступы к Саяну, высились гольцы Москва, Чебулак, Окуневый. Подпирая вершинами небо, они стояли перед нами во всем своем величии.

Голец Козя является последней и довольно значительной вершиной на западной оконечности хребта Крыжина. Южные склоны его несколько пологи и сглажены, тогда как северные обрываются скалами, образующими глубокий цирк. Ниже его крутой склон завален обломками разрушенных стен. От Козя на восток убегают с многочисленными вершинами изорванные цепи гор. Вершина Козя покрыта серой угловатой россыпью, кое-где затянутой моховым покровом. Отсюда, с вершины Козя, мы впервые увидели предстоящий путь. Шел он через вершины гольцов, снежные поля и пропасти.

Вопреки моим прежним представлениям, горы Восточного Саяна состояли не из одного мощного хребта, а из отдельных массивов, беспорядочно скученных и отрезанных друг от друга глубокими долинами.

Это обстоятельство несколько усложняло нашу работу, но мы не унывали. Взглянув на запад, я был поражен контрастом. Как исполинская карта, лежала передо мной мрачная низина. Многочисленные озера у подножья Козя были отмечены на ней белыми пятнами, вправленными в темный ободок елового и кедрового леса.

Только теперь, поднявшись на тысячу метров над равниной, можно было представить, какой огромный ущерб нанесли пяденица, усач и другие вредители лесному хозяйству.

Один за другим поднимались на вершину гольца люди. Они сбрасывали с плеч котомки и, тяжело дыша, садились на снег. Я долго делал зарисовки, намечая вершины гор, которые нам нужно было посетить в ближайшие дни, расспрашивал Зудова, хорошо знавшего здешние места.

За это время мои спутники успели освободить из-под снега скалистый выступ вершины Козя, заложить на нем триангуляционную марку и приступить к литью бетонного тура. Так в Восточном Саяне появился первый геодезический пункт. Пугачев остался с рабочими достраивать знак, а я с Зудовым и Лебедевым решил вернуться на заимку, к Можарскому озеру, чтобы подготовиться к дальнейшим переходам. Солнце, краснея, торопилось к горизонту. Следом за ним бежали перистые облака.

От лагеря мы спускались на лыжах. Зудов, подоткнув полы однорядки за пояс и перевязав на груди ремешком лямки котомки, скатился первым. Взвихрился под лыжами снег, завилял по склону стружкой след. Лавируя между деревьями, старик перепрыгивал через валежник, выемки и все дальше уходил от. Мы с Лебедевым скатывались его следом. На дне ущелья Павел Назарович дождался. Мы без сговору прошли еще с километр и там остановились.

В лесу было очень тихо и пусто. Слабый ветерок доносил шелест засохшей травы. На востоке за снежными гольцами сгущался темносиреневый сумрак вечера. У закрайки леса дятел, провожая день, простучал последней очередью. Паучки и маленькие бескрылые насекомые, соблазнившиеся дневным теплом и покинувшие свои зимние убежища, теперь спешно искали приют от наступившего вместе с сумерками похолодания. Мы еще не успели закончить устройство ночлега, как пришла ночь.

Из-под толстых, грудой сложенных дров с треском вырывалось пламя. Оно ярко освещало поляну. Вместе с Кириллом Лебедевым я хотел рано утром сходить на глухариный ток, поэтому сразу лег спать, а Зудов, подстелив под бока хвои и бросив в изголовье полено, спать не. Накинув на плечо одностволку, он пододвинулся поближе к костру и, наблюдая, как пламя пожирает головешки, погрузился в свои думы. Павлу Назаровичу было о чем погрустить. Вероятно костер напомнил ему о былом, когда в поисках соболя или марала он бороздил широкими лыжами саянские белогорья.

С костром он делил удачи и невзгоды промышленника. Ему он поведывал в последний час ночи свои думы. Судя по тому, с какой ловкостью он сегодня катился с гольца, можно поверить, что в молодости ни один зверь от него не уходил, не спасался и соболь, разве только ветер обгонял. И теперь, несмотря на свои шестьдесят лет, он оставался ловким и сильным. Помню нашу первую встречу. Я приехал к нему в поселок Можарка.

Зудов был удивлен, узнав, что райисполком рекомендовал его проводником экспедиции. Куда мне, старику, в Саяны идти? А кроме того, ведь у меня колхозные жеребцы, как их оставить? Не могу и не пойду Ночью, когда вся деревня спала, в избе Зудова горел огонек.

По моей просьбе Павел Назарович чертил план той части Саяна, куда мы собирались идти и где ему приходилось бывать. По мере того, как на листе бумаги появлялись реки, озера, перевалы, старик говорил мне о звериных тропах, о тайге, о порогах, пересыпая свое повествование небольшими рассказами из охотничьей жизни. Его жена, добрая, покорная старушка, с непонятной для меня тревогой прислушивалась к нашему разговору. Когда же Павел Назарович, покончив с планом, вышел из избы, она спокойно сказала: Боюсь, не выдержит, пойдет.

И, немного подождав, добавила: И что тянет его в эти горы?! Вернувшись в избу, Зудов приказал жене к утру истопить баню. Теперь это решение меня нисколько не удивило. Рано утром баня была готова. Старик достал из-под навеса два веника и позвал соседа, коренастого мужика. Спасибо Игнату, не отказывает. Раздевшись, Зудов надел шапку-ушанку, а Игнат длинные меховые рукавицы, и оба вошли в жарко натопленную баню. Да поддай же, сделай милость Игнат плескал на раскаленные камни воду и снова принимался хлестать старика распаренным веником, но через несколько минут не выдержал, выскочил из бани.

За ним следом чуть живой выполз на четвереньках и сам Зудов. После бани старик раскинул в избе на полу тулуп и долго лежал на нем блаженствуя. Жена Павла Назаровича возилась с приготовлением завтрака, и эти слова были, видимо, толчком, от которого нервы ее не выдержали. Она склонилась к печи и, спрятав голову в накрест сложенные руки, тихо заплакала.

Так все было решено. Зудов попросил меня сходить с ним к председателю колхоза, чтобы отсрочить на несколько дней выезд. Когда я прощался со стариками, Павел Назарович уже стащил в избу для ремонта свое охотничье снаряжение, а жена с грустным лицом заводила тесто для сухарей.

Все это вспомнил я, ночуя тогда под гольцом Козя. Ранним утром, когда еще все живое спало, еще было мертво, пустынно в лесу, мы с Кириллом Лебедевым пробирались по гребню к глухариному току.

Навстречу лениво струился лепет больших сонных кедрачей. Пахло сухим, старым дуплом. Ветерок-баловень, шумя и шелестя, бросал в лицо приятную прохладу. Было совсем темно, но уже чувствовалось, что скоро там, на востоке, за свинцовыми гольцами победным лучом блеснет румяная зорька.

Метров через сто я наткнулся на валежник и там задержался. Когда смолкли его шаги, в лесу снова наступила тишина. Вершины толстых кедров сливались с темным небом, и я не знал, с чего начнется день. То ли заря встревожит ток, то ли песня разбудит утро.

Воздух становился неподвижным, ни звука, крепко спал лес, но в эту весеннюю пору как-то ощущаешь его дыхание, чувствуешь, что молодеет он, наливая почки соком и пуская из своих старых корней свежие побеги. Точно стон вдруг прорывался из глубины леса и исчезал бесследно. Вот позади, совсем близко, коротко и сонно щелкнуло раз, другой Кто-то торопливо пробежал, шурша по насту, навстречу звуку и замер, будто затаившись. А воздух еще больше посвежел, глотнешь его, не можешь насытиться и чувствуешь, как разливается он по телу бодрящей волной.

Снова защелкало дальше где-то под гривой, все ускореннее, громче, но вдруг перешло в какое-то бурное, страстное шипение и оборвалось. Опять в неподвижную дремоту погрузился лес. Без мыслей всматриваюсь в волшебную синеву неба, изузоренную густой кроной сомкнутых надо мною деревьев. Совсем неожиданно на моховом болоте прокудахтал куропат, и там же резко заржал заяц.

Сразу послышалось четко, громко. Поползли звуки брачной песни сквозь резные узоры кедров, по замшелым болотам, по синей громаде лесов. Все громче, все страстнее пел краснобровый петух, спеша насладиться весенней зарею.

Словно пробудившись, всюду запели глухари. Где-то далеко-далеко предрассветный ветерок пробежал мимо и пропал бесследно в недрах старого леса. Что-то сверкнуло там далеко за гольцами на востоке. Тайга распахивала полы темной ночи, пропуская в просветы румянец холодной зари. Мое присутствие не выдавал валежник. Я не стрелял, хотелось побольше насладиться ранним весенним утром. А песни ширились, слышались яснее, громче.

Вдруг мой слух обжег выстрел и донесся треск сучьев, сломанных падающей птицей. Только где-то в стороне, захлебываясь и картавя, надрывался молодой самец.

Я приподнялся из-за валежины. Немного присмотрелся, вижу угольно-черный силуэт токующего глухаря. Глухарь примостился на огромной, широкой ветке старого кедра. Распустив веером пестрый хвост, надув зоб и чуточку приподняв к небу краснобровую голову, бросал в немое пространство капли горячей песни.

Запели и остальные петухи, все страстнее, все громче. В любовных песнях нарождалось утро. Дрожащими руками я приподнял малокалиберку и, не торопясь, "посадил" птицу на мушку. С мыслью, что вот сейчас рухнет на землю этот гордый певец, я нажал гашетку.

Но ружье дало осечку. Глухарь мгновенно смолк и, повернув в мою сторону настороженно голову, сжался в продолговатый комок. Мы оба, не шевелясь, следили друг за другом. А вершины кедров уже были политы светом разлившейся зари.

Глухарь повернул голову в противоположную сторону, прислушался и снова: Вижу, кто-то шевелится в чаще, это Кирилл. Он скрадывает моего глухаря. Я замер истуканом, проклиная ружье.

Мне ничего не оставалось делать, как ждать развязки. А петух, разазартившись, пел, слегка покачиваясь на сучке и царапая его острыми зубцами крыльев. Вот он торопливо затокал и зашипел, теряя на секунду зрение и слух.

Кирилл, дождавшись этого момента, сделал четыре-пять прыжков и вдруг замер горбатым пнем. Глухарь, не замечая его, снова и снова повторял песню, Шипел, а охотник все ближе и ближе подпрыгивал к.

Я видел, как он медленно поднимал ружье, долго целил и как после выстрела глухарь, ломая ветки, свалился на "пол".

Досада и чувство зависти на миг овладели мною. Патрон засел крепко, я торопился и сломал выбрасыватель. Охота сорвалась, какая досада! Возвращаться на бивак не хотелось. Разлившийся по лесу утренний свет гнал прочь поредевший мрак ночи. Но вот близко послышался шорох; я приподнялся. Из-за старого упавшего кедра приближалась ко мне капалуха. Она, покачиваясь из стороны в сторону, нежно тянула: Птица была совсем близко, я хорошо видел ее оперение, замечал, как ритмично шевелились перья, как тревожно скользили по пространству ее.

Она замолкла и, приподнимая голову, прислушивалась к песням. Их становилось все больше, глухари пели наперебой. Справа от меня отчетливо и громко защелкал глухарь. Он бесшумно появился из-за молодых кедров, группой стоявших у скрадка. Каким крупным показался он мне в своем пышном наряде! Сколько гордости и силы было в его позе! Он, будто не замечая прижавшейся в снегу самки, распустил крылья и пошел кругами возле. Глухарь и капалуха насторожились и, захлопав крыльями, исчезли за ближними кедрами.

На чистом небе лежал густой румянец зари. Казалось, вот-вот брызнут лучи восходящего солнца. Позади послышались шаги Кирилла. На табор мы принесли трех глухарей.

Павел Назарович успел вскипятить чай. Ведь это был первый день долгожданной охоты, и мы не могли отказать себе в удовольствии отведать дичи. Правда, за это мы были наказаны. Лыжи проваливались, цепляясь за сучья, ломались, и мы скоро совсем выбились из сил. На последнем километре к реке Тагасук пришлось добираться буквально на четвереньках.

Как только мы появились на берегу Тагасука, в воздух с шумом поднялась пара кряковых. Они набрали высоту и скрылись за вершинами леса. Это были самые надежные вестники желанной весны. Она была где-то близко и своей невидимой рукой уже коснулась крутых речных берегов.

Сквозь прогретую корку земли успел пробиться пушок зеленой трави, вспухли почки на тонких ветвях тальника, по-весеннему шумела и сама река. Солнце безжалостно плавило снег. Мы решили сделать плот, на нем спуститься до озера, а там по льду добраться до заимки. Через два часа река несла нас по бесчисленным кривунам. Мы слышали робкий шум проснувшихся ручейков, плеск рыбы, шелест освободившейся из-под снега прошлогодней травы.

Мимо нас пронеслась стая мелких птиц. Ветерок задорно пробегал по реке, награждая нас лаской и теплом. Но все эти признаки весны были уловимы только на реке, а вдали от нее еще лежала зима. Мутная вода Тагасука медленно несла вперед наш плот, скрепленный тальниковыми прутьями. Павел Назарович и Лебедев дремали, пригретые солнцем.

Я, стоя в корме, шестом управлял "суденышком". За большим поворотом открылось широкое поле разлива. Это было недалеко от озера. Вода, не поместившись в нем, выплеснулась из берегов, залила равнину и кусты. Наконец, мы подплыли к кромке льда и по нему к концу дня добрались до заимки. Днепровский и Кудрявцев уже вернулись с разведки. Днем позже пришел Пугачев с товарищами, и мы начали готовиться к походу на Кизир. Рано-рано 18 апреля мы тронулись с заимки Можарской на реку Кизир. Утренними сумерками десять груженых нарт ползли по твердой снежной корке.

Впереди попрежнему шел Днепровский, только теперь ему не на кого было покрикивать. Он сам впрягся в нарты, а Бурку со всеми остальными лошадьми оставили на заимке. Двадцатикилометровое пространство, отделяющее Можарское озеро от Кизира, так завалено лесом, что без прорубки нельзя протащить даже нарты. Шли лыжней, проложенной от озера до Кизира Днепровским и Кудрявцевым. Снова перед нами мертвая тайга: На один километр пути затрачивалось около часа, а сколько усилий!

Высоцкий: "Всего один мотив.."- 2.

Если вначале нередко слышались шутки, то с полудня шли молча и все чаще поглядывали на солнце, как бы поторапливая его к закату. Павел Назарович расчищал путь, намечал обходы. Дорога с каждым часом слабела: Упряжки из веревочных лямок и тонких шестов, прикрепленных к нартам, ломались и рвались. На крутых подъемах в нарты впрягались по два-три человека. Каждый бугорок, канава или валежник преодолевались с большими усилиями.

А когда попадали в завал, через который нельзя было прорубиться, разгружались и перетаскивали на себе не только груз, но и нарты. Казалось, будто солнце неподвижно застыло над нами. А окружающая нас природа была мертвой, как пустыня.

К вечеру цепочка каравана разорвалась, люди с нартами растерялись по ощетинившимся холмам, по залитым вешней водою распадкам. А впереди лежал все тот же непролазный завал.

Так и не дошли мы в тот день до Кизира. Ночевали в ложке возле старых кедров, сиротливо стоявших среди моря погибшего леса. Тем, кто первыми добрались до ночевки, пришлось разгрузить свои нарты и с нами вернуться на помощь отставшим.

Еще долго на нартовом следу слышался стук топоров, крик и проклятия. Вечер вкрадчиво сходил с вершин гор. Все собрались у костра. Как оказалось, часть груза со сломанными нартами была брошена на местах аварий. Много нарт требовало ремонта, но после ужина никто и не думал браться за работу. Все, так устали, что сразу улеглись спать, причем, как всегда бывает после тяжелого дня, кто уснул прямо на земле у костра, кто успел бросить под себя что-нибудь из одежды и только Павел Назарович отдыхал по-настоящему.

Он разжег отдельный небольшой костер под кедром, разделся и крепко уснул. Забылись в тяжелом сне. Ветерок, не переставая, гулял по тайге. Он то бросался на юг и возвращался оттуда с теплом, то вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил с собой холод. Я вскочил, торопливо натянул верхнюю одежду и, отойдя от костра, прислушался. Злобный лай доносился из соседнего ложка. Левка и Черня были возле зверя. Порой до слуха доносился не лай, а рев и возня, и тогда казалось, что собаки схватились "врукопашную".

Медведей, как хищников, отстреливали без разрешения. Прокопий заткнул за пояс топор, перекинул через плечо бердану и стал на лыжи. Предутреннее небо чертили огнистые полоски падающих звезд. От костра в ночь убегали черные тени деревьев.